тепло детям

Самое необходимое, что должно случаться круглыми сутками , на чем неустанно должна концентрироваться моя душа, чтоб не забывать это в суете, – это отдача тепла моим детям.
Так уж вышло, что ничье тепло, как бы ни была мне соблазнительна эта мысль, не напитает их в самое яблочко, в самый центр, как мое. Другие могут поддерживать изначальное то тепло, или компенсировать его отсутсвие, чтобы душа выжила, но не смочь им наполнить то, что наполнить может только мама. Так уж вышло и то, что времени на это нет никакого другого, кроме этого, вот сейчашнего, невозвратного, невозместимого, быстротечного. Сколько успеешь влить, с тем запасом и жить ему-каждому.
Это было бы совершенно очевидным, и не требующим даже вербализации, ну казалось бы – что может быть естественнее, чем разлитое из материнской души тепло?
И если бы у меня был один ребеночек, ну или даже два, – а я частенько об этом думаю, – мне не составило бы труда перекрыть жаром всю эту родовую метель, переплюнуть арктические льды антиматеринства. Но что-то побудило меня увешаться четырьмя, да еще в таком антураже, чтобы правда трудно, чтобы это можно было сравнить с антуражем моей собственной матери. И вот тогда самые частые слова, вызывающие и во мне каждый раз океаны отчаяния и боли, которые слышат мои дети – “Я не могу, у меня нет сил”, “Подожди, я очень устала”. Я могу только догадываться, что хроника этого явления делает с их душами, плакать, кусая кисти, и понимать, что и вправду не могу, и вправду устала.

Когда люди боятся большего количества детей, переживая, как же они будут как прежде уделять время каждому, я говорю, что как прежде не будет уже совсем. Мама в большой семье становится “полевая”, нечто в пространстве, что покрывает его разом-лихом заботою, теплом, присутствием, она будто солнце, которое забралось на самую верхушку небес, чтобы оттуда прицеливаться и выбирать самые удачные бочка земли для прогрева, потихонечку вращая ее, стараясь равномерно поджаривать. Этакая свечка в фондюшнице, позволяющая поддерживать тепло и вкуснотищу. Печка внутри дома.
Такая мама уже не сможет никогда быть солнцем в королевстве одного, что скорее всего и к лучшему, зато при должной дальнозоркости точно будет приходить и устраивать роскошные восходы в минуты отчаяния и закаты в моменты успокоения и тишины, нежить безопасными лучами послеобеденного времени и успевать забежать на минутку с утра, когда еще роса и свежесть, и твой день собирается в путь. Слава богу, в полдень не испепелит она тебя токсичным вниманием, и маневров для роста у каждого остается много.
Только бы не забывать выходить на небо в принципе… А то, бывает, приляжешь на ночь в океан, и сон твой так сладок…

Не сливать тепло близости в такую простую, “волшебную” примочку как наказание, доставшееся мне по наследству. О, как же это просто, – чуть что обрывать любое нежелательное действо электрошокером: “Не будешь играть в компьютер!”, “Не дам карманных денег”, “Сладости не куплю” – кстати, да, вот и все мои три мантры воздействия. Несусветной глупости и вреда мантры. Привязывающие накрепко к тому, что запрещают, создавая нездоровое, повышенное желание от возможного дефицита; не давая понять человеку, а что именно он делает не так, почему, к чему это может привести, чем именно я так недовольна , – не развивая тут ни чувств, ни ценностей, ни истинной воли, ни диалога. Разделяя нас с ним – из-за озлобленности, его с собой – из-за неосознанности, и никак не влияя на реальные процессы, уча только прятаться, изворачиваться и обманывать.
Много труднее не наказать. Испытать шок “беспоследствия”, сформулировать, чем именно может окончиться вот то или иное действие, испугав реальным, не тобою придуманным следствием, оперевшись на его душу внутри, на веру в нее. И оставшись с ребенком на одной стороне.

Не отдавать это тепло в такие соблазняющие воронки желания соответствовать, быть принятой кругом других взрослых, нормальной в их глазах. Не предавать подростка за сигареты и алкоголь, которые он все равно будет пробовать и употреблять, да только есть разница – с тобой в контакте или совсем запрятавшись от тебя, выстроив баррикады и отнеся тебя к ним, чужим, непонимающему его миру. Или все же остаться в его рушащемся сейчас мире, в смену эпох и цивилизаций, вечным путником, способным ужиться в любой его культуре – средневековье ли сегодня у него на дворе, или все еще вавилон, а может уже цифровой мир, пластик и металл, – оставаться в буддийском спокойствии с христианской любовью, неся ему только одну мысль: “Сын, если тебе плохо, где бы ты ни был, в чем бы ни находился, ты можешь прийти ко мне, мы точно найдем выход, и не один”.

Не давать увязнуть теплу будто в зыбучем песке – мыслях о том, что завтра додам, он же и так понимает все, он же знает, что я люблю его в глубине души. Не знает, не понимает, не должен знать и понимать. Не должен выискивать это, провоцировать на это, придумывать это, сублимировать это. Не должен считать нормой отсутствие, входить в положение, ничего он не должен сам про любовь мамы к нему. Он даже не должен прощать, если захочет, когда вырастет, и “вот тогда-то я все ему объясню и он поймет”, потому что вместе с этим прощением может растаять последний остаток тепла – его право на него, даже если оно было не получено.

Я не знаю, трудно ли быть Богом, я не Он. В том все и дело, что не Он я. Знаю только, что быть мамой – в миллиард крат сложнее. Потому что Бог всемогущ, а мама – всего лишь человек. А вот взятки с нас – одинаковые у ребенка.

Нет комментариев

Вы должны авторизоваться, чтобы оставить комментарий.